Записки

Не регулярно публикую тут то, что важно лично мне: книжки, видео, картинки.

Карусель-карусель

Вчера в очередной раз убедился, что при рассмотрении важных вопросов градостроительства и организации сферы развлечений, нужно поменьше слушать различных гражданских активистов, администраторов пабликов про урбанизм, всевозможных борцов за культурное наследие и прочих.

Киров, 1 мая, 11 утра. У нового колеса обозрения «Дымковская радость» очередь больше, чем в модный Блэк Стар Бургер.

Как-то так.

2 мая   вголове
25 апреля   видео   музыка

Дочери Каина. Николай Гумилев

Это было в золотые годы рыцарства, когда веселый король Ричард Львиное Сердце в сопровождении четырехсот баронов и бесчисленного количества ратных людей переправился в Святую Землю, чтобы освободить гроб Господень и заслужить благосклонность прекрасных дам. Как истинный рыцарь, он прямо шел на врага, но, как мудрый полководец, высылал вперед разведчиков. И во время трудного перехода через горы Ливана для этого был выбран сэр Джемс Стоунгемптон, воин молодой, но уже знаменитый, красотой и веселостью уступавший разве только самому Ричарду. Когда ему сообщили королевский приказ, он проигрывал последний из своих замков длинному и алчному темплиеру и был рад под удобным предлогом отказаться от невыгодной игры. Быстро вскочил он на уже оседланного коня, выслушал последние указания и галопом помчался по узкой тропинке, оставляя за собой медленно двигающееся войско.

Прекрасна для смелого сердца дорога над пропастями. От мерного звона копыт срываются камни и летят в пустоту, а путнику кажется, что вот-вот оборвется и он, и сладко будет его падение. На соседних вершинах хмурится густой кустарник: наверно странные звери скрываются там. Охваченные головокружением, бешеные скатываются водопады. Все стремится вниз, как будто в глубинах земли изумрудные гроты и опаловые галереи, где живет неведомое счастье.

Сэр Джемс скакал, напевая, и веселая улыбка скользила по его юношеским красивым губам. Не всякому достается великая честь быть передовым, и не всех ожидают в старом замке над Северным морем стройные невесты с глазами чистыми и серыми, как сталь меча. Да и не у всякого могучее сердце и могучие руки. Сэр Джемс знал, что очень многие завидуют ему.

Вечерело, и сырые туманы выходили из пещер, чтобы побороться с неуклонно стремящимся к западу солнцем. От низких жирных папоротников поднимался тяжелый запах, как в подземелье, где потаенно творятся недобрые дела. Чудилось, что все первобытные и дикие чары ожили вновь и угрюмо выслеживают одинокого путника. Вспоминались страшные рассказы о чудовищах, еще населяющих эти загадочные горы.

Конь под сэром Джемсом храпел тяжело и быстро, каждый шаг его был ужас, и на его атласисто-белой шкуре темнели пятна холодного пота. Но вдруг он застыл на мгновенье, судорожная дрожь пробежала по стройному телу и, заржав, закричав почти как смертельно раненый человек, он бросился вперед, не разбирая дороги. А позади сэр Джемс услышал мягкие и грузные прыжки, тяжелое сопенье и, обернувшись, увидел точно громадный живой утес, обросший рыжей свалявшейся шерстью, который гнался за ним уверенно и зловеще. Это был пещерный медведь, может быть последний потомок владык первобытного мира, заключивший в себе всю неистовую злобу погибшей расы. Сэр Джемс одной рукой вытащил меч, а другой попробовал осадить коня. Но тот мчался по-прежнему, хотя безжалостные удила и оттянули его голову так далеко, что всадник мог видеть налитые кровью глаза и оскаленную пасть, из которой клочьями летела сероватая пена. И не отставая, не приближаясь, неуклонно преследовало свою добычу чудовище со зловонным дыханием.

Никто не мог бы сказать, как проносились они по карнизам, где не пройти и дикой кошке, перебрасывались через грозящие пропасти и взлетали на отвесные вершины. Мало-помалу темный слепой ужас коня передался и сэру Джемсу. Никогда еще не видывал он подобных чудовищ, и мысль о смерти с таким отвратительным и страшным ликом острой болью вцепилась в его смелое сердце и гнала, и гнала.

Вот ворвались в узкое ущелье, вот вырвались.

И черная бездна раскрылась у них под ногами. Прыгнул усталый конь, но оборвался и покатился вниз, так что слышно было, как хрустели его ломаемые о камни кости. Ловкий всадник едва успел удержаться, схватясь за колючий кустарник.

Для чего? Не лучше ли бы было, если бы острый утес с размаха впился в его высокую грудь, если бы пенные воды горных потоков с криком и плачем помчали холодное тело в неоглядный простор Средиземного моря?! Но не так судил Таинственный, Сплетающий нити жизни.

Прямо перед собой сэр Джемс увидел тесную тропинку, пролегавшую в расщелине скал. И, сразу поняв, что сюда не пробраться его грузному преследователю, он бросился по ней, разрывая о камни одежду и пугая мрачных сов и зеленоватых юрких ящериц.

Его надежда оправдалась. И по мере того, как он удалялся от яростного рева завязшего в скалах зверя, его сердце билось ровнее, и щеки снова окрасились нежным румянцем. Он даже усмехнулся и, вспомнив о гибели коня, подумал — не благороднее ли было бы вернуться назад и сразиться с ожидавшим его врагом.

Но от этой мысли прежний ужас оледенил его душу и странным безволием напоил мускулы рук. Сэр Джемс решил идти дальше и отыскать другой выход из западни, в которую он попал.

Тропинка вилась между каменных стен, то поднималась, то опускалась и внезапно привела его на небольшую поляну, освещенную полной луной. Тихо качались бледно-серебряные злаки, на них ложилась тень гигантских неведомых деревьев, и неглубокий грот чернел в глубине. Словно сталактиты поднимались в нем семь одетых в белое неподвижных фигур.

Но это были не сталактиты. Семь высоких девушек, странно прекрасных и странно бледных, со строго опущенными глазами и сомкнутыми алыми устами, окружали открытую мраморную гробницу. В ней лежал старец с серебряной бородой, в роскошной одежде и с золотыми запястьями на мускулистых руках.

Был он не живой и не мертвый. И хотя благородный старческий румянец покрывал его щеки, и царственный огонь мысли и чувства горел неукротимый в его черных очах, но его тело белело, как бы высеченное из слоновой кости, и чудилось, что уже много веков не знало оно счастья движения.

Сэр Джемс приблизился к гроту и с изысканным поклоном обратился к девушкам, которые, казалось, не замечали его появления: «Благородные дамы, простите бедному заблудившемуся путнику неучтивость, с которой он вторгся в ваши владения, и не откажите назвать ему ваши имена, чтобы, вернувшись, он мог рассказать, как зовут дев, прекраснее которых не видел мир».

Сказал и тотчас понял, что не с этими словами следовало приближаться к тем, у кого так строги складки одежд, так безнадежны тонкие опущенные руки, такая нездешняя скорбь таится в линиях губ, и склонил голову в замешательстве. Но старшая из дев, казалось, поняла его смущение и, не улыбнувшись, не взглянувши, подняла свою руку, нежную, как лилия, выросшая на берегах ядовитых индийских болот.

И тотчас таинственный сон окутал очи рыцаря.

На сотни и сотни веков назад отбросил он его дух, и, изумленный, восхищенный увидел рыцарь утро мира.

Грузные засыпали гиппопотамы под тенью громадных папоротников, и в солнечных долинах розы величиною с голову льва проливали ароматы и пьянили сильнее самосских вин. Вихри проносились от полета птеродактилей, и от поступи ихтиозавров дрожала земля. Были и люди, но немного их было.

Дряхлый, всегда печальный Адам, и Ева с кроткими глазами и змеиным сердцем жили в убогих пещерах, окруженные потомством Сифа. А в земле Нод, на высоких горах, сложенное из мраморных глыб и сандального дерева, возвышалось жилище надменного Каина, отца красоты и греха. Яркие и страстные пробегают перед зачарованными взорами его дни.

В соседнем лесу слышен звон каменных топоров — это его дети строят ловушки для слонов и тигров, перебрасывают через пропасти цепкие мосты. А в ложбинах высохших рек семь стройных юных дев собирают для своего отца глухо поющие раковины и бдолах, и оникс, приятный на взгляд. Сам патриарх сидит у порога, сгибает гибкие сучья платана, острым камнем очищает с них кору и хитро перевязывает сухими жилами животных. Это он делает музыкальный инструмент, чтобы гордилась им его красивая жена, чтобы сыновья распалялись жаждой соревнованья, чтобы дочери плясали под огненным узором Южного Креста. Только когда внезапный ветер откидывает на его лбу седую прядь, когда на мгновенье открывается роковой знак мстительного Бога, он сурово хмурится и, вспоминая незабываемое, с вожделением думает о смерти.

Мчатся дни, и все пьяней и бессонней алеют розы, и комета краснее крови, страшнее любви приближается к зеленой земле. И безумной страстью распалился старый мудрый Каин к своей, младшей дочери Лии. В боренье с собой он уходил в непроходимые дебри, где только бродячие звери могли слышать дикий рев подавляемого любострастного желания. Он бросался в ледяные струи горных ключей, поднимался на неприступные вершины, но напрасно. При первом взгляде невинных Лииных глаз его душа вновь повергалась в бездонные мечтания о грехе; бледнея, он глядел как зверь и отказывался от пищи.

Сыновья думали, что он укушен скорпионом.

Наконец он перестал бороться, сделался ясен и приветлив, как и в прежние дни, и окружил черноглазую Лию коварной сетью лукавых увещаний.

Но Бог не допустил великого греха. Был глас с неба, обращенный к семи девам: «Идите, возьмите вашего отца, сонного положите в мраморную гробницу и сами станьте на страже. Он не умрет, но и не сможет подняться, пока стоите вокруг него вы. И пусть будет так во веки веков, пока ангел не вострубит к последнему освобождению». И сказанное свершилось. Видел рыцарь, как в жаркий полдень задремал Каин, утомясь от страстных мечтаний.

И приблизились семь дев, и взяли его, и понесли далеко на запад в указанный им грот.

И положили в гробницу и встали на страже, и молчали, только безнадежно вспоминали о навеки покинутом счастье земли. И когда у одной невольная пробегала по щеке слеза, другие строже опускали к земле ресницы и делали вид, что ничего не заметили…

Пошевелился рыцарь и ударил себя в грудь, надеясь проснуться. Потому что он думал, что все еще грезит.

Но так же светила луна — опал в серебряной оправе, где-то очень далеко выли шакалы, и неподвижные белели в полумгле семь девичьих фигур.

Загорелось сердце рыцаря, заблистали его взоры, и, когда он заговорил, его речь была порывиста, как конь бедуинов, и изысканна, как он. Он говорил, что радость благороднее скорби, что Иисус Христос кровью искупил грехи мира. Он говорил, как прекрасны скитанья в океане на кораблях, окованных медью, и как сладка вода родины вернувшемуся. Он звал их обратно в мир. Любая пусть будет его женой, желанной хозяйкой в дедовском замке, для других тоже найдутся преданные мужья, знатнейшие вельможи короля Ричарда. А мудрый Каин, если он действительно так мудр, как рассказывают маги, наверно примет закон Христа и удалится в монастырь для жизни новой и благочестивой.

Молчали девы и, казалось, не слыхали ничего, только средняя подняла свою маленькую руку, серебряную от луны. И снова таинственный сон подкрался к рыцарю и, как великан, схватил его в свои мягкие бесшумные объятья. И снова открылось его очам прошедшее.

Вот звенят золотые колокольчики на шее верблюдов, попоны из ценной парчи мерцают на спинах коней.

То едет сам великий Зороастр, узнавший все, что написано в старых книгах, и превративший свое сердце в слиток солнечных лучей. Сочетанье звездных знаков назначило ему покинуть прохладные долины Иранские и в угрюмых горах поклониться дочерям Каина. Как царь и жрец, стоит он перед ними, как песня рога в летний вечер, звучит его голос.

Он тоже зовет их в мир. Говорит о долге мира.

Рассказывает, что люди истомились и без их красоты, и без нечеловеческой мудрости их отца. И уходит угрюмо, как волк, от одного взгляда скорбных девичьих глаз. Три глубокие священные морщины ложатся на его доселе спокойном и светлом челе.

Вот вздрагивают камни, смолкают ручьи, бродячие львы покидают трепещущую добычу. Это звон кипарисовой лиры, песня сына богов. Это — Орфей. Именем красоты долго зовет он дев в веселые селенья Эллады, поет им свои лучшие поэмы. Но, уходя одиноко, он больше не играет и не смеется.

Проходят люди, еще и еще. Вот юноша, неведомый миру, но дивно могучий. Он мог бы переменить лицо земли, золотой цепью приковать солнце, чтобы оно светило день и ночь, и заставить луну танцевать в изукрашенных залах его дворца. Но и он уходит, отравленный скорбью, и в гнилых болотах, среди прокаженных, влачит остаток своих дней…

И возопил очнувшийся рыцарь, зарыдал, бросившись лицом в траву. Как о высшем счастье, молил он дев о позволении остаться с ними навсегда.

Он не хотел больше ни седых вспененных океанов, ни прохладных долин, ни рыцарской славы, ни женских улыбок. Только бы молчать и упиваться Неиссякаемым мучительным вином чистой девичьей скорби.

В воздухе блеснула горсть жемчужин. Это младшая из дев подняла руку. И рыцарь понял, что ему не позволено остаться.

Как кабан, затравленный свирепыми гигантами, медленно поднялся он с земли и страшным проклятьем проклял чрево матери, носившее его, и похоть отца, зачавшего его в светлую северную ночь. Он проклял и бури, не разбившие его корабль, и стрелы, миновавшие его грудь. Он проклял всю свою жизнь, которая привела его к этой встрече. И, исступленный, повернулся, чтобы уйти. Но тогда младшая из дев подняла ресницы, на которых дрожали хрустальные слезы, и улыбнулась ему с безнадежной любовью. Сразу умерли проклятья на устах рыцаря, погасли его глаза, и сердце, вздрогнув, окаменело, чтобы не разорваться от тоски. Вместе с сердцем окаменела и его душа. И был он не живой и не мертвый, когда пустился в обратный путь.

Иглы кустарника резали его тело — он их не замечал. Ядовитые змеи, шипя, выползали из темных расщелин — он не удостаивал их взглядом.

И пещерный медведь, который дожидался его возвращения, при звуке его шагов поднялся на задние лапы и заревел так, что спящие птицы встрепенулись в далеком лесу. Чуть-чуть усмехнулся рыцарь, пристально взглянул на чудовище и повелительно кинул ему: «Прочь». И в диком ужасе от странного взгляда отпрыгнул в сторону страшный зверь и умчался косыми прыжками, ломая деревья и опрокидывая в пропасть утесы.

Светало. Небо было похоже на рыцарский герб, где по бледно-голубому были протянуты красновато-золотые полосы. Розовые облачка отделялись от горных вершин, где они ночевали, чтобы, наигравшись, налетавшись, пролиться светлым дождем над пустынею Ездрелона.

Встречный сириец проводил рыцаря до войска короля Ричарда. Обрадовался веселый король возвращенью своего любимца, подарил ему нового коня из собственной конюшни и радостно сообщил достоверные вести о приближении большого отряда сарацин. Будет с кем переведаться мечами! Но удивился, видя, что сэр Джемс не улыбнулся ему в ответ, как прежде.

Были битвы, были и пиры. Храбро дрался сэр Джемс, ни разу не отступил перед врагом, но казалось, что воинская доблесть умерла в его сердце, потому что никогда не делал он больше порученного, словно был не рыцарь, а простой наймит. А на пирах сидел молчаливый, пил, не пьянея, и не поддерживал застольной песни, заводимой его друзьями.

Не мог потерпеть король Ричард, чтобы подрывался дух рыцарства в его отряде, и однажды зашумели паруса, унося к пределам Англии угрюмого сэра Джемса. Он меньше выделялся при дворе королевского брата, принца Иоанна. Тот сам был угрюмый.

Он больше ничем не оскорблялся, но, когда его вызывали на поединок, дрался и побеждал. Чистые девушки сторонились его, а порочные сами искали его объятий. Он же был равно чужд и тем, и другим, и больше ни разу в жизни не затрепетало его где-то далеко в горах Ливана, в таинственном гроте окаменевшее сердце. И умер он, не захотев причаститься, зная, что ни в каких мирах не найдет он забвенья семи печальных дев.

2017   книги

Охота пуще неволи. Лев Толстой

Мы были на охоте за медведями. Товарищу пришлось стрелять по медведю; он ранил его, да в мягкое место. Осталось немного крови на снегу, а медведь ушел.
Мы сошлись в лесу и стали судить, как нам быть: идти ли теперь отыскивать этого медведя или подождать три дня, пока медведь уляжется.
Стали мы спрашивать мужиков-медвежатников, можно или нельзя обойти теперь этого медведя? Старик медвежатник говорит: «Нельзя, надо медведю дать остепениться; дней чрез пять обойти можно, а теперь за ним ходить — только напугаешь, он и не ляжет».
А молодой мужик-медвежатник спорил со стариком и говорил, что обойти теперь можно. «По этому снегу, — говорит, — медведь далеко не уйдет, — медведь жирный. Он нынче же ляжет. А не ляжет, так я его на лыжах догоню».
И товарищ мой тоже не хотел теперь обходить и советовал подождать.
Я и говорю: «Да что спорить. Вы делайте как хотите, а я пойду с Демьяном по следу. Обойдем — хорошо, не обойдем — все равно делать нынче нечего, а еще не поздно».

Так и сделали.
Товарищи пошли к саням да в деревню, а мы с Демьяном взяли с собой хлеба и остались в лесу.
Как ушли все от нас, мы с Демьяном осмотрели ружья, подоткнули шубы за пояса и пошли по следу.
Погода была хорошая: морозно и тихо. Но ходьба на лыжах была трудная: снег был глубокий и праховый. Осадки снега в лесу не было, да еще снежок выпал накануне, так что лыжи уходили в снег на четверть, а где и больше.
Медвежий след издалека был виден. Видно было, как шел медведь, как местами по брюхо проваливался и выворачивал снег. Мы шли сначала в виду от следа, крупным лесом; а потом, как пошел след в мелкий ельник, Демьян остановился. «Надо, — говорит, — бросать след. Должно быть, здесь ляжет. Присаживаться стал — на снегу видно. Пойдем прочь от следа и круг дадим. Только тише надо, не кричать, не кашлять, а то спугнешь».
Пошли мы прочь от следа, влево. Прошли шагов пятьсот, глядим — след медвежий опять перед нами. Пошли мы опять по следу, и вывел нас этот след на дорогу. Остановились мы на дороге и стали рассматривать, в какую сторону пошел медведь. Кое-где по дороге видно было, как всю лапу с пальцами отпечатал медведь, а кое-где — как в лаптях мужик ступал по дороге. Видно, что пошел он к деревне.
Пошли мы по дороге. Демьян и говорит: «Теперь смотреть нечего на дорогу; где сойдет с дороги вправо или влево, видно будет в снегу. Где-нибудь своротит, не пойдет же в деревню».
Прошли мы так по дороге с версту; видим впереди — след с дороги. Посмотрели — что за чудо! — след медвежий, да не с дороги в лес, а из лесу на дорогу идет: пальцами к дороге. Я говорю: «Это другой медведь». Демьян посмотрел, подумал. «Нет, — говорит, — это он самый, только обманывать начал. Он задом с дороги сошел». Пошли мы по следу, так и есть. Видно, медведь прошел с дороги шагов десять задом, зашел за сосну, повернулся и пошел прямо. Демьян остановился и говорит: «Теперь верно обойдем. Больше ему и лечь негде, как в этом болоте. Пойдем в обход».
Пошли мы в обход, по частому ельнику. Я уж уморился, да и труднее стало ехать. То на куст можжевеловый наедешь, зацепишь, то промеж ног елочка подвернется, то лыжа свернется без привычки, то на пень, то на колоду наедешь под снегом. Стал я уж уставать. Снял я шубу, и пот с меня так и льет. А Демьян как на лодке плывет. Точно сами под ним лыжи ходят. Ни зацепит нигде, ни свернется. И мою шубу еще себе за плечи перекинул и все меня понукает.
Дали мы круг версты в три, обошли болото. Я уже отставать стал — лыжи сворачиваются, ноги путаются. Остановился вдруг впереди меня Демьян и машет рукой. Я подошел. Демьян пригнулся, шепчет и показывает: «Видишь, сорока над ломом щекочет; птица издалече его дух слышит. Это он».
Взяли мы прочь, прошли еще с версту и нашли опять на старый след. Так что мы кругом обошли медведя, а он в средине нашего обхода остался. Остановились мы. Я и шапку снял и расстегнулся весь: жарко мне, как в бане, весь, как мышь, мокрый. И Демьян раскраснелся, рукавом утирается. «Ну, — говорит, — барин, дело сделали, теперь отдохнуть надо».
А уж заря сквозь лес краснеться стала. Сели мы на лыжи отдыхать. Достали хлеб из мешка и соль; поел я сначала снегу, а потом хлеба. И такой мне хлеб вкусный показался, что я в жизнь такого не ел. Посидели мы, уж и смеркаться стало. Я спросил Демьяна, далеко ли до деревни. «Да верст двенадцать будет. Дойдем ночью, а теперь отдохнуть надо. Надевай-ка шубу, барин, а то остудишься».
Наломал Демьян ветвей еловых, обил снег, настлал кровать, и легли мы с ним рядышком, руки под головы подложили. И сам не помню я, как заснул. Проснулся я часа через два. Треснуло что-то.
Я так крепко спал, что и забыл, где я заснул. Оглянулся я — что за чудо! Где я? Палаты какие-то белые надо мной, и столбы белые, и на всем блестки блестят. Глянул вверх — разводы белые, а промеж разводов свод какой-то вороненый, и огни разноцветные горят. Огляделся я, вспомнил, что в лесу и что это деревья в снегу и в инее мне за палаты показались, а огни — это звезды на небе промеж сучьев дрожат.
В ночь иней выпал: и на сучьях иней, и на шубе моей иней, и Демьян весь под инеем, и сыплется сверху иней. Разбудил я Демьяна. Стали мы на лыжи и пошли. Тихо в лесу; только слышно, как мы лыжами по мягкому снегу посовываем, да кое-где треснет дерево от мороза, и по всему лесу голк раздается. Один раз только живое что-то зашумело близехонько от нас и прочь побежало. Я так и думал, что медведь. Подошли к тому месту, откуда зашумело, увидали следы заячьи, и осинки обглоданы. Это зайцы кормились.
Вышли мы на дорогу, привязали лыжи за собой и пошли по дороге. Идти легко стало. Лыжи сзади по накатанной дороге раскатываются, громыхают, снежок под сапогами поскрипывает, холодный иней на лицо, как пушок, липнет. А звезды вдоль по сучьям точно навстречу бегут, засветятся, потухнут, — точно все небо ходуном ходит.
Товарищ спал, — я разбудил его. Мы рассказали, как обошли медведя, и велели хозяину к утру собрать загонщиков-мужиков. Поужинали и легли спать.
Я бы с усталости проспал до обеда, да товарищ разбудил меня. Вскочил я, смотрю: товарищ уж одет, с ружьем что-то возится.
«А где Демьян?» — «Он уже давно в лесу. Уж и обклад поверил, сюда прибегал; а теперь повел загонщиков заводить». Умылся я, оделся, зарядил свои ружья; сели в сани, поехали.
Мороз все держал крепкий, тихо было, и солнца не видать было; туман стоял наверху, и иней садился.
Проехали мы версты три по дороге, подъехали к лесу. Видим: в низочке дымок синеет, и народ стоит, — мужики и бабы с дубинами.
Слезли мы, подошли к народу. Мужики сидят, картошки жарят, смеются с бабами.
И Демьян с ними. Поднялся народ, повел их Демьян расставлять кругом по нашему вчерашнему обходу. Вытянулись мужики и бабы ниткой, 30 человек — только по пояс их видно — зашли в лес; потом пошли мы с товарищем по их следу.
Дорожка хоть и натоптана, да тяжело идти; зато падать некуда, — как промежду двух стен идешь.
Прошли мы так с полверсты; смотрим — уж Демьян с другой стороны к нам бежит на лыжах, машет рукой, чтоб к нему шли.
Подошли мы к нему, показал нам места. Стал я на свое место, огляделся.
Налево от меня высокий ельник; сквозь него далеко видно, и за деревьями чернеется мне мужик-загонщик. Против меня частый, молодой ельник в рост человека. И на ельнике сучья повисли и слиплись от снега. В средине ельника дорожка, засыпанная снегом. Дорожка эта прямо на меня идет. Направо от меня частый ельник, а на конце ельника полянка. И на этой полянке, вижу я, что Демьян ставит товарища.
Осмотрел я свои два ружья, взвел курки и стал раздумывать, где бы мне получше стать. Сзади меня в трех шагах большая сосна.
«Дай стану у сосны и ружье другое к ней прислоню». Полез я к сосне, провалился выше колен, обтоптал у сосны площадку аршина в полтора и на ней устроился. Одно ружье взял в руки, а другое с взведенными курками прислонил к сосне. Кинжал я вынул и вложил, чтобы знать, что в случае нужды он легко вынимается.
Только я устроился, слышу, кричит в лесу Демьян:
«Пошел! в ход пошел! пошел!» И как закричал Демьян, на кругу закричали мужики разными голосами. «Пошел! Уууу!..» — кричали мужики. «Ай! И-их!» — кричали бабы тонкими голосами.
Медведь был в кругу. Демьян гнал его. Кругом везде кричал народ, только я и товарищ стояли, молчали и не шевелились, ждали медведя. Стою я, смотрю, слушаю, сердце у меня так и стучит. Держусь за ружье, подрагиваю. Вот-вот, думаю, выскочит, прицелюсь, выстрелю, упадет... Вдруг налево слышу я, в снегу обваливается что-то, только далеко. Глянул я в высокий ельник: шагов на 50, за деревьями, стоит что-то черное, большое. Приложился я и жду. Думаю, не подбежит ли ближе. Смотрю: шевельнул он ушами, повернулся и назад. Сбоку мне его всего видно стало. Здоровенный зверище! Нацелился я сгоряча. Хлоп! — слышу: шлепнулась об дерево моя пуля. Смотрю из-за дыма медведь мой назад катит в обклад и скрылся за лесом. Ну думаю, пропало мое дело; теперь уж не набежит на меня; либо товарищу стрелять, либо через мужиков пойдет, а уж не на меня. Стою я, зарядил опять ружье и слушаю. Кричат мужики со всех сторон, но с правой стороны, недалеко от товарища, слышу, непутем кричит какая-то баба: «Вот он! Вот он! Вот он! Сюда! Сюда! Ой, ой! Ай, ай, ай!»
Видно — на глазах медведь. Не жду уже я к себе медведя и гляжу направо, на товарища. Смотрю: Демьян с палочкой без лыж, по тропинке бежит к товарищу; присел подле него и палкой указывает ему на что-то, как будто целится. Вижу: товарищ вскинул ружье, целится туда, куда показывает Демьян. Хлоп! — выпалил. «Ну, — думаю, — убил». Только, смотрю, не бежит товарищ за медведем. «Видно, промах или плохо попал, уйдет, — думаю, — теперь медведь назад, а ко мне уже не выскочит!» Что такое? Впереди себя слышу вдруг — как вихорь летит кто-то, близехонько сыплется снег, и пыхтит. Поглядел я перед собой: а он прямехонько на меня по дорожке между частым ельником катит стремглав и, видно, со страху сам себя не помнит. Шагах от меня в пяти весь мне виден: грудь черная и головища огромная с рыжинкой. Летит прямехонько на меня лбом и сыплет снег во все стороны. И вижу я по глазам медведя, что он не видит меня, а с испугу катит благим матом, куда попало. Только ход ему прямо на сосну, где я стою. Вскинул я ружье, выстрелил, — а уже он еще ближе. Вижу, не попал, пулю пронесло; а он не слышит, катит на меня и все не видит. Пригнул я ружье, чуть не упер в него, в голову. Хлоп! — вижу, попал, а не убил.
Приподнял он голову, прижал уши, осклабился и прямо ко мне. Хватился я за другое ружье; но только взялся рукой, уж он налетел на меня, сбил с ног в снег и перескочил через. «Ну, — думаю, — хорошо, что он бросил меня». Стал я подниматься, слышу — давит меня что-то, не пускает. Он с налету не удержался, перескочил через меня, да повернулся передом назад и навалился на меня всею грудью. Слышу я, лежит на мне тяжелое, слышу теплое над лицом и слышу, забирает он в пасть все лицо мое. Нос мой уж у него во рту, и чую я — жарко, и кровью от него пахнет. Надавил он меня лапами за плечи, и не могу я шевельнуться. Только подгибаю голову к груди, из пасти нос и глаза выворачиваю. А он норовит как раз в глаза и нос зацепить. Слышу: зацепил он зубами, верхней челюстью в лоб под волосами, а нижней челюстью в маслак под глазами, стиснул зубы, начал давить. Как ножами режут мне голову; боюсь я, выдергиваюсь, а он торопится и как собака грызет — жамкнет, жамкнет. Я вывернусь, он опять забирает. «Ну, — думаю, — конец мой пришел». Слышу, вдруг полегчало на мне. Смотрю, нет его: соскочил он с меня и убежал.
Когда товарищ и Демьян увидали, что медведь сбил меня в снег и грызет, они бросились ко мне. Товарищ хотел поскорее поспеть, да ошибся; вместо того, чтобы бежать по протоптанной дорожке, он побежал целиком и упал. Пока он выкарабкивался из снега, медведь все грыз меня. А Демьян, как был, без ружья, с одной хворостиной, пустился по дорожке, сам кричит: «Барина заел! Барина заел!» Сам бежит и кричит на медведя: «Ах ты, баламутный! Что делает! Брось! Брось!»
Послушался медведь, бросил меня и побежал. Когда я поднялся, на снегу крови было, точно барана зарезали, и над глазами лохмотьями висело мясо, а сгоряча больно не было.
Прибежал товарищ, собрался народ, смотрят мою рану, снегом примачивают. А я забыл про рану, спрашиваю: «Где медведь, куда ушел?» Вдруг слышим: «Вот он! вот он!» Видим: медведь бежит опять к нам. Схватились мы за ружья, да не поспел никто выстрелить — уж он пробежал. Медведь остервенел — хотелось ему еще погрызть, да увидал, что народу много, испугался. По следу мы увидели, что из медвежьей головы идет кровь; хотели идти догонять, но у меня разболелась голова, и поехали в город к доктору.
Доктор зашил мне раны шелком, и они стали заживать.
Через месяц мы поехали опять на этого медведя; но мне не удалось добить его. Медведь не выходил из обклада, а все ходил кругом и ревел страшным голосом. Демьян добил его. У медведя этого моим выстрелом была перебита нижняя челюсть и выбит зуб.
Медведь этот был очень велик и на нем прекрасная черная шкура.
Я сделал из нее чучелу, и она лежит у меня в горнице. Раны у меня на лбу зажили, так что только чуть-чуть видно, где они были.

2017   книги

Основные тенденции американской идеи. Ирвин Шоу

— Флекер: «А теперь, Малыш, выкладывай все, что знаешь», — диктовал Эндрю. — Звуковой фон: звук закрывающейся двери, поворот ключа в замке. Бадди: «Ты не заставишь меня говорить, Флекер». Звуковой фон: оплеуха. Флекер: «Может, вот это изменит твое мнение, Малыш. Где Джерри Кармайкл?» Бадди (смеясь): «Вот, значит, что тебе интересует, Флекер?» Флекер: «Да (неспешно, с угрозой цедит слова). И я собираюсь это выяснить. Так или иначе. Понятно?» Звуковой фон: Нарастает вой сирены, достигает пика, потом затихает). Диктор: «Заговорит ли Бадди? Узнает ли от него Флекер, где прячут спасенного сына железнодорожного магната? Успеет ли Дасти Блейдс выручить Бадд? Настраивайтесь на нашу волну в понедельник в это же время…»

Эндрю откинулся на диван, положил ноги на кофейный столик. Потянулся, вздохнул, наблюдая, как Ленор дописывает текст в стенографический блокнот.

— Тридцать баксов. Еще тридцать баксов. Текст не короткий?

— Нет, — ответила Ленор. — Одиннадцать с половиной страниц. Это хороший кусок, Энди.

— Да, — Эндрю закрыл глаза. — Поставь на полку рядом с «Моби Диком».

— Очень динамичный, — Ленор встала. — Не понимаю, чего они жалуются.

— Мы — милая девочка, — Эндрю начал потирать глаза руками.

— Ты ночью спишь?

— Не надо так тереть глаза, — Ленор взяла пальто. — Мы можешь внести инфекцию.

— Ты права, — Эндрю все тер и тер глаза. — И представить себе не можешь, как ты права.

— До завтра. В десять утра? — спросила Ленор.

— В десять утра. Вырви меня из объятий сна. Мы оставим Дасти Блейдса наедине с судьбой и займемся приключениями Ронни Кука и его друзей, по сорок долларов за сценарий. Писать о Ронни Куке мне всегда нравилось больше, чем о Дасти Блейдсе. Видишь, как действуют на человека лишние десять долларов, он открыл глаза, увидел, что Ленор надевает шляпку перед зеркалом. Если он прищуривался, она уже не казалась ему такой простушкой. Он жалел Ленор, с ее бесцветным лицом и мышиными волосами. И кавалера у нее не было. Она надевала красную шляпку с лентой, болтающийся с одной стороны. Шляпка выглядела на ней забавно и грустно. Эндрю понял, что это новая шляпка.

— У тебя очень красивая шляпка, — заметил он.

— Я ее долго выбирала, — Ленор даже покраснела от удовольствия: ее обнову заметили.

— Гарриет! — закричала гувернантка из соседнего дома. Обращалась она к трехлетней девочке. — Гарриет, немедленно отойди оттуда!

Эндрю повернулся на живот, положил подушку под голову.

— Есть какие-нибудь идеи для Ронни Кука и его друзей?

— Нет. А у тебя?

— Тоже нет.

— Завтра они появятся. Как всегда.

— Да, — согласился Эндрю.

— Тебе надо бы взять отпуск.

— Выметайся отсюда.

— До свидания, — Ленор направилась к двери. — Выспись сегодня, как следует.

— Твоими бы молитвами.

Одним глазом Эндрю наблюдал, как она выходит из кабинета, направляясь через гостиную и столовую к входной двери. Ноги у нее очень даже ничего. Почему-то у девушек с простенькими лицами обычно красивые ноги. Но у Ленор ноги были волосатыми. Ей явно не везло в жизни.

— Да, да, — изрек Эндрю, когда за Ленор закрылась дверь. — Она — не из везучих.

Он вновь закрыл глаза и попытался уснуть. Солнечный свет вливался в окна, занавески раздувало ветерком, солнечные лучи согревали веки. На другой стороне улицы, на стадионе, четверо мальчишек перекидывались бейсбольным мячом. Мяч взлетал в воздух после удара биты, с чвыканием попадал в перчатку полевого игрока. За бейсбольным полем ветер шуршал листвой высоких деревьев, старых, как Бруклин.

— Гарриет! — кричала гувернантка. — Немедленно прекрати, а не то весь день будешь стоять в углу! Гарриет! Я требую, чтобы ты это прекратила! гувернантка была француженкой. И говорила по-английски с крайне неприятным французским акцентом.

Маленькая девочка расплакалась.

— Мама! Мама! Она хотела меня ударить! — маленькая девочка ненавидела гувернантку и гувернантка ненавидела маленькую девочку и они постоянно жаловались друг на друга матери девочки.

— Мама!

— Ты маленькая лгунья! — закричала гувернантка. — Ты вырастешь и останешься лгуньей до конца своих дней. Ты просто не сможешь не лгать.

— Мама! — вопила маленькая девочка.

Они ушли в дом и воцарилась тишина.

— — Чарли, — крикнул один из мальчишек на бейсбольном поле, — отбей мяч в мою сторону.

Зазвонил телефон, на четвертом гудке трубку сняли, Эндрю услышал голос матери. Она вошла в кабинет.

— Человек из банка. Хочет с тобой поговорить.

— Ты могла бы сказать, что меня нет дома.

— Но ты же дома, — резонно возразила мать. — Откуда я могла знать, что.?

— Ты права, — Эндрю сел. — Ты абсолютно права.

Он прошел в столовую, к телефонному аппарату, поговорил с человеком из банка.

— У вас перерасход в сто одиннадцать долларов, — сообщил человек из банка.

Эндрю искоса глянул на мать, которая сидела на стуле, положив руки на колени и чуть повернув голову, словно для того, чтобы не пропустить ни слова.

— Я думал, у меня на счету порядка четырехсот долларов, — сказал Эндрю в трубку.

— У вас перерасход в сто одиннадцать долларов, — повторил человек из банка.

Эндрю вздохнул.

— Я проверю.

— В чем дело? — спросила мать.

— У меня перерасход в сто одиннадцать долларов.

— Это нехорошо, — мать покачала головой. — Не надо бы тебе так сорить деньгами.

— Да, — Эндрю вернулся в кабинет.

— Ты ужасно безалаберный, — мать последовала за ним. — Ты должен вести учет своим деньгам.

— Да, — Эндрю уселся на диван.

— Поцелуй меня, — попросила мать.

— Зачем?

— Просто так, — она рассмеялась.

— Хорошо, — он поцеловал, и мать на мгновение обняла его.

ОН вновь сел на диван. Она пробежалась пальцем под его левым глазом.

— У тебя мешки под глазами.

— Совершенно верно.

Она поцеловала его и скрылась в глубинах дома. Он закрыл глаза. Из глубин дома донесся шум пылесоса. Эндрю чуть не взвыл. Поднялся, пошел в ее спальню, где она, встав на колено, собирала пыль, накопившуюся под кроватью.

— Эй! — крикнул Эндрю. — Эй, мама!

Она выключила пылесос, повернулась к нему.

— В чем дело?

— Я пытаюсь уснуть.

— Так почему ты не спишь?

— Пылесос. От него трясется весь дом.

Мать встала, лицо посуровело.

— Я должна прибираться в доме, не так ли?

— Почему ты должна прибираться именно в тот момент, когда я пытаюсь уснуть?

Мать вновь опустилась на колени.

— Я не могу пользоваться пылесосом, когда ты работаешь. Я не могу пользоваться им, когда ты читаешь. Я не могу пользоваться им до десяти утра, потому что ты спишь. Когда же, по-твоему, я могу прибираться в доме? крикнула она, перекрывая шум пылесоса. — Почему ты не можешь спать ночью, как все? — она наклонилась ниже и энергично заелозила щеткой под кроватью.

Эндрю несколько секунд смотрел на нее. Возражений не находилось. Гудение пылесоса било по нервам. Он вышел из спальни матери, плотно закрыв за собой дверь.

Зазвонил телефон, он снял трубку.

— Алле.

— Эндрю? — голос агента. Его агент был родом из Бруклина, но твердо выговаривал «А», чем производил впечатление на актеров и рекламодателей.

— Да, Эндрю. Мог бы и не звонить. Сценарии Дасти Блейдса закончены. Завтра они их получат.

— Я звоню по другому поводу, Эндрю. На сценарии Блейдса постоянно идут жалобы. Действие развивается очень уж медленно. Тянется, как жевательная резинка. Ничего не происходит. Эндрю, ты же пишешь не для «Атлантик мансли».

— Я знаю, что пишу не для «Атлантик мансли».

— Я думаю, ты уже иссяк, — гнул свое агент. — Я думаю, тебе надо отдохнуть от Дасти Блейдса.

— Иди ты к черту, Герман, — Эндрю понял, что Герман нашел другого сценариста, который готов работать за меньшие деньги.

— Это не разговор, — ответил Герман все тем же вкрадчивым, масляным голосом. — В конце концов, мне приходится ходить на студию и выслушивать жалобы.

— Печально, Герман. Это очень печально, — и Эндрю положил трубку.

Раздумчиво потер шею, нащупал маленькую шишку за ухом.

Прошел в свою комнату, сел за стол, посмотрел на наброски пьесы, к которой давно уже не прикасался. Достал чековую книжку и корешки чеков, выписанных в прошлом месяце, разложил их перед собой.

— Сто одиннадцать долларов, — пробормотал он, — и начал подсчитывать свои расходы и доходы. Руки его чуть дрожали, потому что в спальне матери попрежнему гудел пылесос. На поле мальчишек прибавилось. Они уже организовались в две команды, Крики стали громче.

Доктор Чамберс, семьдесят пять долларов. Это мать и ее желудок.

Аренда жилья, восемьдесят долларов. Крыша над головой равнялась двум сценариям для Ронни Кука и его друзей. Пять тысяч слов за аренду жилья.

Бадди попал в руки Флекера. Флекер будет пытать его шесть страниц. Потом Дасти Блейдс вместе с Сэмом бросятся спасать его, на лодке. Лодка даст течь, потому что ее владелец — человек Флекера. Еще шесть страниц они будут откачивать воду и драться с владельцем лодки. У него может оказаться пистолет. Нет, придется обойтись без пистолета, Дасти Блейдс уже четыре раза обезоруживал своих противников.

Мебель, сто тридцать семь долларов. Мать всегда хотела хороший обеденный стол. Служанки у нее нет, поэтому, говорила она, он должен купить ей хороший обеденный стол. Во сколько же слов он ему обошелся?

— Давай, бэби, — донеслось с бейсбольного поля. — Вдарь, как следует.

Эндрю захотелось взять старую перчатку и присоединиться к ним. Учась в колледже, по субботам он всегда играл в бейсбол, с десяти утра чуть ли не до темноты. Но теперь усталость никогда не отпускала его, и даже играя в теннис, он едва передвигал ноги, все из-за усталости, и удары не получались.

Испания, сто долларов. О Боже!

Сто пятьдесят долларов отцу, на заработную плату. У отца работали девять человек, изготовляли какие-то жестяные штучки, которые отец пытался продавать через дешевые магазины, и в конце каждого месяца Эндрю приходилось давать отцу деньги за зарплату рабочим. А отец обязательно выписывал ему расписку.

Флекер собирается убить Бадди, от злости и отчаяния. В комнату врывается Дасти, один. Сэм ранен. Его увезли в больницу. Бадди теряет сознание за мгновение до появления Дасти. Флекер, обманчиво вежливый, уходящий от прямых ответов. «Где Бадди, Флекер?» «Ты про парнишку?» «Я про парнишку, Флекер».

Пятьдесят долларов учителю музыки Дороти. Его сестры. Еще одной простушки. Почему бы ей не учиться играть на фортепьяно? А однажды к нему придут и скажут: «Дороти готова для дебюта. Мы просим тебя арендовать Таун Холл на вечер среды. Деньги надо внести авансом». Ей никогда не выйти замуж. Она слишком умна для мужчин, которые могли бы взять ее в жены, и слишком проста для тех, кого она хотела бы видеть своим мужем. Она покупает свои платья в «Саксе». Ему суждено содержать ее до конца своих дней, сестру, которая покупает платья в «Саксе» и из месяца в месяц платит учителю музыки по пятьдесят долларов. Ей только двадцать четыре, с учетом средней продолжительности жизни она проживет еще по меньшей мере сорок лет, сорок раз по двенадцать плюс, время от времени, платья из «Сакса» и для Таун Холла.

Зубы отца — девяносто долларов. Борьба с возрастом стоит денег.

Автомобиль. Девятьсот долларов. Чек на девятьсот долларов выглядел впечатляюще. Он собирался уехать на автомобиле куда-нибудь подальше, найти место в горах, написать пьесу. Да только не мог заготовить достаточный запас сценариев для Дасти Блейдса и Ронни Кука с друзьями, чтобы спокойно сделать всем ручкой. С него требовалось двадцать тысяч слов в неделю, каждую неделю. Сколько слов в «Гамлете»? Тридцать, тридцать пять тысяч?

Двадцать три доллара потрачено в «Бесте». На свитер, подарок Марте на ее день рождения. «Ты должен сказать да или нет, — заявила Марта в субботу. — Я хочу замуж, я и так долго ждала». Женившись, придется платить арендную плату за два дома, свет, газ, телефон в двойном размере, покупать чулки, платья, зубную пасту, медицинское обслуживание еще и жене.

Флекер чем-то играет в кармане. Дасти хватает его за запястье, вытаскивает руку из кармана. В руке перочинный ножик Бадди, подарок Дасти на день рождения юноши. «Флекер, скажи мне, где Бадди Джонс, а не то я убью тебя голыми руками». Звучит гонг. Флекер нажал кнопку тревоги. Открываются двери, в комнату врываются его громилы.

Двадцать долларов потрачены в «Мэйси» на книги. Паррингтон, «Основные тенденции американской идеи». Как вписывается Дасти Блейдс в «Основные тенденции американской идеи»?

Десять долларов доктору Фарберу.

— Я не сплю ночами. Можете вы мне помочь?

— Вы пьете кофе?

— Одну чашку за завтраком. И все.

Таблетки, принимать перед отходом ко сну. Десять долларов. Мы выкупаем нашу жизнь из рук врачей.

Если ты женишься, тебе придется снимать квартиру в городе, потому что жить в Бруклине просто глупо. Придется купить мебель, четыре комнаты мебели, кровати, стулья, ковры. Родители Марты бедны и не становятся моложе, следовательно, придется содержать три семьи, арендная плата, одежда, доктора, похороны.

Эндрю встал, открыл дверь стенного шкафа. На полках лежали сценарии, написанные им за четыре последних года. Слова, слова, слова. Миллионы слов. Четырехлетняя работа.

Следующий сценарий. Громилы готовы наброситься на Дасти. Он слышит, как в соседней комнате кричит Бадди…

Сколько лет он будет так работать?

Пылесос все гудел.

Марта — еврейка. Следовательно, придется лгать в некоторых отелях, если они сумеют куда-то поехать, и на тебя будут коситься антисемиты, а если наступят трудные времена, понятно, на ком они отольются в первую очередь.

Эндрю вновь сел за стол. Опять сто долларов в Испанию. Барселона пала, республиканцы потянулись к французской границе, над колоннами летали самолеты, и из чувства вины за то, что ты не идешь по пыльной дороге под бомбами, ты дал сто долларов, отдавая себе отчет в том, что для тебя это очень большие деньги, но они ни в коей мере не могут повлиять на развитие событий. Три целых и три десятых «Приключений Дасти Блейдса» убитым и умирающим Испании.

Мир день за днем наваливает на твои плечи все новые и новые нагрузки. Поднимаешь фунт, а выясняется, что несешь тонну. «Женись на мне, — говорит она. — Женись на мне». Что теперь должен сделать Дасти? Чего он еще не делал? Уже год, пять дней в неделю, Дасти пребывал в руках Флекера, или кого-то еще, кто по сути Флекер, но носил другую фамилию, и всякий раз ему удавалось выходить сухим из воды. Что он придумает на этот раз?

Пылесос гудел уже в коридоре, под дверью его комнаты.

— Мама! — проорал он. — Пожалуйста, выключи эту штуковину!

— Что ты сказал? — откликнулась мать.

— Ничего.

Он сложил числа. Перерасход составил четыреста двенадцать долларов, а не сто одиннадцать. Впрочем, он мог и ошибиться. Корешки чеков и банковский баланс Эндрю положил в конверт для налоговых деклараций.

— Быстрее, Чарли! — крикнули на бейсбольном поле. — Чего ты тянешь?

Эндрю захотелось выйти на поле и поиграть с мальчишками. Он разделся, надел пару старых бутсов, которые лежали у дальней стенки стенного шкафа. Старые брюки едва налезли на него. Жир. Если он не будет поддерживать форму, то раздуется, как воздушный шар. Если он заболеет и ему придется лежать в постели и долго выздоравливать… Может, у Дасти в рукаве спрятан нож… Вроде бы, неплохая идея. Плата за квартиру, еда, учитель музыки, люди в «Саксе», которые продают платья его сестре, девушки, которые раскрашивают жестянки в мастерской его отца, отцовские зубы, врачи, врачи, все живут на слова, которые должны родиться в его голове. Берегись, Флекер, теперь я знаю, что ты задумал. Звуковой фон: выстрел. Стон. Поторопись, надо успеть, пока поезд не пересек границу. Смотри! Он нагоняет нас! Поторопись! Он сумеет? Обгонит Дасти Блейдс банду фальшивомонетчиков и убийц? Успеет первым добраться до яхты? Смогу я выдерживать такой темп? Не год — годы, многие годы… Ты толстеешь, под глазами появляются мешки, ты пьешь слишком много и переплачиваешь врачам, потому что смерть все ближе, а остановиться ты не можешь, не можешь уйти в отпуск от жизни, нет у тебя никакой возможности сказать: «Я хочу посидеть, отдохнуть, прошу меня извинить».

Его мать открыла дверь.

— Звонит Марта.

В бутсах, держа в руке старую, порванную перчатку полевого игрока, Эндрю направился к телефону. Закрыл за собой дверь столовой, тем самым показывая матери, что разговор личный.

— Привет, — поздоровался он. — Да, — пауза. — Нет, — пауза. — Пожалуй, что нет. Прощай. Удачи тебе, Марта.

Он постоял, глядя на телефонный аппарат. Мать вошла, когда он уже двинулся к входной двери.

— Эндрю, я хотела тебя кое-о чем попросить.

— О чем?

— Можешь ты выделить мне пятьдесят долларов?

— Господи!

— Это важно. Ты знаешь, я бы не попросила на пустяки. Они для Дороти.

— Зачем ей понадобились деньги?

— Она идет на вечеринку, очень важную для нее вечеринку, там будут большие люди и они, конечно, попросят ее сыграть…

— Приглашения стоят по пятьдесят долларов? — Эндрю уже вышел на крыльцо, стукнул бутсой по верхней ступеньке, очищая от засохшей грязи.

— Нет, Эндрю, — заискивающе ответила мать. — Деньги нужны на платье. Она говорит, что обязательно должна пойти в новом платье. Там будет мужчина, который ей нравится.

— Она его не охмурит, в платье или без, — отрезал Эндрю. — Твоя дочь простушка.

— Я знаю, — мать всплеснула руками. — Но пусть она сделает все, что в ее силах. Мне ее очень жалко, Эндрю…

— Все идут ко мне! — внезапно Эндрю сорвался на крик. — Меня ни на минуту не оставляют в покое! Ни на минуту!

Он уже плакал и отвернулся, чтобы скрыть слезы от матери. Она удивленно посмотрела на него. Покачала головой, обняла.

— Делай только то, что ты хочешь, Эндрю. Не делай ничего такого, чего тебе не хочется.

— Да, — кивнул Эндрю. — Да. Извини. Я дам тебе деньги. Извини, что накричал на тебя.

— Не давай их мне, если не хочешь, Эндрю, — его мать, похоже, верила в то, что говорила.

Он с горечью рассмеялся.

— Я хочу, мама, хочу.

Она похлопала его по плечу, и он зашагал к бейсбольному полю, оставив ее, в недоумении, на ступеньках крыльца.

На бейсбольном поле светило солнце, дул приятный ветерок, и на час он отвлекся, но двигался медленно. И рука болела в плече, когда он бросал мяч. А мальчишка, который играл на второй базе, называл его «Мистер», чего не было в прошлом году, когда Эндрю исполнилось двадцать четыре.

2017   книги

Сохранить лицо

Две вещи из книжки Джима Кемпа «Сначала скажите „НЕТ“», которые я хочу записать:

  1. «Никогда не спасайте противника. Спасти противника невозможно.»
  2. «Всегда давайте противнику возможность сохранить лицо.»

Полезные книжки я складываю на Книжную полку

Стыд, вина и алкоголизм

Общий знаменатель всего этого в том, что ребенок осознаёт, что любовь и привязанность, получаемая им в семье, может быть отобрана, возможно, неожиданно и несправедливо. Ребенок, в конечном счете, может прийти к выводу, что его невозможно любить. Страх оставления, который он ощущает, невозможно уменьшить, потому что он больше не спрашивает себя, покинут ли его, а только когда и как это произойдет. Оставление становится несомненным для глубоко стыдящегося человека. Так или иначе, он, возможно, будет продолжать добиваться любви. Это может привести к погоне за эмоционально неподходящим партнером, чья любовь и принятие остаются недостижимыми […] или внезапно прекращаются.

Единственный способ для ребенка уменьшить страх оставления — идентифицироваться со своими родителями. Дети, усвоившие позитивные цели и идеалы своих родителей, как правило, развивают более реалистичную концепцию своей желаемой сущности, которая, в свою очередь, помогает им стать автономными индивидами. Они стараются стать похожими на своих идеализированных родителей; они чувствуют гордость, а не стыд за себя, поскольку они интернализовали принятие своих воспитателей. Эти родительские идентификации — источники позитивных функций стыда […].

Чувство вины коренится также в развивающихся отношениях между собой и другими. Фрейд (1960) постулировал, что человеческие существа рождаются по сути своей эгоистичными, жадными тварями, не интересующимися тонким искусством компромисса и переговоров с другими. Он верил, что наши примитивные агрессивные побуждения неизбежно толкают детей к борьбе со старшим поколением. Приводимый им архетипический пример — Эдипов конфликт, который, предположительно, разгорается между отцом и сыном за сексуальное обладание матерью. Фрейд, возможно, привел эту метафору для иллюстрации потенциальной борьбы за власть между поколениями, возникающей, когда дети вырастают. Глубинный интерес Фрейда заключался в исследовании того, как человеческий род умудряется жить сообществом, несмотря на конфликт. Он объявил вину необходимой для выживания вида.

Из книжки Рональда Поттера-Эффрона «Стыд, вина и алкоголизм: клиническая практика»
Подсмотрел у Людвига Быстроновского

Важность анализа

Очень нравится, как ребята из компании Близзард собирают обратную связь от игроков.
Отменил подписку на Варкрафт.

Забавно, что даже у Близзарда есть мелкие противные факапы. Например, тут на скрине опечатка есть.

Темная сторона метрик

Рекомендую посмотреть доклад Романа Ивлева «Темная сторона метрик».
В работе очень часто сталкиваюсь с проблемой не понимания коллегами значения различных цифр. Не правильные выводы приводят к не правильным результатам. Все путаются, отчеты растут.

В докладе Роман на примере технического отдела рассказывает как это бывает и почему.

И правда, все в цифрах и графиках может быть радушным и гореть зеленым, но на деле — полный ад.

Людвиг о редизайне

«Редизайн можно сделать какой угодно. Можно сделать, как в студии задизайнили ЖЖ: по возможности сохранив преемственность, но подготовив место под новые фишки. Можно просто все нахуй стереть, оставив логотип. (Помню лентовских чуваков, которых трясло от таймс-нью-романа, настолько надоел за столько лет-то). Это вопрос вкуса, и уважения к аудитории. Ну типа бережно перенесем все старое сюда, или рубанем с плеча, пусть привыкают.

Необязательно должен побеждать тактичный редизайн. Вон, у маков было сначала одна операционка, а потом стала совсем другая на вид, и ничего, пережили. Надо отталкиваться от задачи, естественно. Какую задачу ставила редакция дизайнерам, мы не знаем.

Главное, если делаешь резкий редизайн — будь готов к потокам ненависти от пользователей. Они будут исходить на говно всеми способами: в твиттере, писать письма, кидать по ночам коктейли Молотова в окна и приходить ссать под редакционную дверь (надеюсь, что нет). Кто-нибудь умный привезет граффитчиков и распишет стены здания, или устроит одиночный пикет. Петицию подпишет на сайте Госдепа, в конце концов. На интернет можно особо не ориентироваться и забить.

Но если у людей есть недовольство, надо дать им выпустить пар и приступить к сбору конкретики. И вот тут мы подходим к главной теме.»

ЖЖ Людвига

УАЗик

У дома под окном стоит УАЗик-буханка. Наверное, даже старше меня. Ежедневно, без пропусков, в половину седьмого утра выходит хозяин, двадцать минут отскребает тачку от снега (летом просто хуярит дверьми туда-сюда и что-то делает в салоне) и двадцать-тридцать заводит и прогревает.

От машины невероятная запашина: весь сизый дым летит прямо мне и моим соседям в окно. Да и поспать хочется перед работой (вот эти вот пол часика).

Я бы все простил, но этот мужик возвращается обратно и паркует свой чемодан с гайками ровно в тот момент, когда я выхожу из подъезда. В семь, сука, пятьдесят он паркует ее и идет спать.

Невероятно.

Браузер

Несколько лет, раз в несколько недель меняю браузер на новый. Оперу на Фаерфокс, Фаерфокс на Сафари, Сафари на Хром и так далее.

Из опыта, смело могу заявить, что лучшие браузеры для дома и работы это Сафари и Я.Браузер.

В последнем, ввели аналог Сафаревского ридера и вот такой вот формат просмотра видео (как в Сиерре, да):

Работать стал быстрее, батареи жрать — меньше. С плохим 3г вообще сказка.

Задачи по смарту

Задачи и цели, поставленные по смарту, всегда мешали и вносили сумбур в работу.

Сиерра

Вчера вечером прилетело свежее обновление макОС. Сиерра, кажется, самое странное обновление из тех, что я видел. Ничего, толком, не изменилось. А это может и к лучшему.

Пара туповатых мест:

Как понять что нажать?

На столько хило расписали грядущие изменения перед релизом, что сделали вот такой костыль.

Сири и на Айфоне не нужна. А на десктопе вообще загадка.

Ctrl + ↓ Ранее